?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

 Вячеслав Курицын

На брезентовом поле

О романе Владимира Козлова «1986»

В интернете висит «бук-трейлер» романа Козлова. Видео с музыкой. Хроника и субтитры. Весна 1986 года. Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев объявляет перестройку. Никто еще не знает, что 26 апреля взорвется Чернобыльская атомная станция, а через пять лет развалится советская империя. В это время в областном центре Белоруссии совершено редкое по тем временам преступление: изнасилована и убита школьница. Очень тревожная музыка. Ту-ду-ду, ту-ду-ду. Читаем.

Мухтар форевер

На первой странице одни хулиганы нападают на других примерно таких же хулиганов: вторые заехали на автобусе в чужой район. Мечется по страницам «розочка» зеленой бутылки, брызжет кровь.  Тормозит, визжа резиной, ментовский «козел». Бойцы бросаются врассыпную. То есть не врассыпную, это я не глядя написал: все бегут в одну сторону, к лесополосе. От железной дороги. Один споткнулся, упал, вскочил. Его догнал сержант, двинул дубинкой по ребрам. Хотел еще раз двинуть, но пацан закричал – «Ты, пидар, посмотри, что здесь!».

Посмотрели: а там обещанный бук-трейлером молодой труп.



Не последний для этой книжки. Бодрый дебют, хороший фокус. Начали с резкого порося и быстро поворотились на кровавого карася.

Когда смотришь в телевизоре милицейский сериал, очень глупо пропустить явление трупа. Он обычно образуется очень быстро, в первых кадрах. Всегда переживаешь за режиссеров-сценаристов, куда же они его подложат на сей раз. За две недели, допустим, показывают двадцать серий, а ведь каждую нужно начать с трупа. Бывает он в речке, чаще в Фонтанке. Случается в троллейбусе. Бывает в лесополосе, да. Вот недавно в какой-то серии ребенок стукнул лопаткой снеговика, а труп оказался в снеговике. Сериал о ребенке в этот момент забывает и занят расследованием, какой-нибудь режиссер-экзистенциалист уделил бы ближайшие сто минут реакции как раз ребенка… Ну, мы смотрим сериал.

Проза Козлова, очень скупая, короткими предложениями, как бревнами, наваленная, сурово рассеченная на динамичные эпизоды, на сериал похожа. Или на фильмы Алексея Балабанова, где тоже все нарублено жестко, четко и маловысокобюджетно.

С год назад автор этих строк долго болел, читать-писать не мог, а мог только смотреть милицейские телесериалы, с каковых пор считает себя в них в некотором роде и специалистом. Именно милицейские, поскольку мелодрама грузит, а юмор раздражает. Милицейские тоже делятся лишь на две категории, кал и запредельный кал, но там, во всяком случае, точно предъявят загадку. Не заскучаешь.

Будучи существом рефлективным, автор строк хобби собственного стыдился и пытался хотя бы самому себе объяснить, что же его привлекает в «Гончих», в «Ментах» и в «Возвращении Мухтара-2».

Ощущение полноводности и бесконечности реки жизни? У нас болят зубы, рождаются дети, умирают друзья и домашние животные, кончается порох в пороховницах, что-то взамен стартует, помидоры перестают нравиться, а огурцы, напротив, нравиться начинают. А в 192-й серии майор Соловец как сидел так и сидит с придурошной рожей, и ты прекрасно знаешь, что вот сейчас позвонит Боря Чердынцев и кликнет «по коням», «у нас опять труп» крикнет, а Порохня опять опоздает, спасая кого-то из-под трамвая, и получит втык, но все непременно закончится поимкой злодея и интеллигентной служебной пьянкой, где триста грамм на рыло считается достаточно.

Ну, триста пятьдесят.

Поэт после читки выпивает только для начала два по двести. Да и  реальный, нетелевизионный мент после зачистки – думаю, что не меньше.

Однако, это ощущение того, что цивилизация тоже природа, наматывающая веками годовые кольца, сельскохозяйственные циклы: оно куда пронзительнее, когда смотришь не сериал, а допустим, бобслей, биатлон или вот как герои Козлова футбол: все пройдет, и даже дети умрут, а таблица очков, голов и секунд будет хладнокровно обновляться впритык до армагеддона.

Или всякий детектив, отвратный ли, терпимый ли, смотришь из желания подтвердить истину, что добро всегда заборет таки зло? – ни один еще телевизионный убийца не слинял с липких лап следствия…  В «1986»-м, кстати,  добро отнюдь не побеждает, на последних страницах автор выкидывает не то что совсем неожиданный (когда прочел три четверти книжки, а подходящей кандидатуры на роль злодея нет, начинаешь что-то подобное подозревать), но логику явно сбивающий кульбит.

Что кстати в милицейских сериалах: убогость жизни. Вроде бы у всех героев, кроме последних бомжей, квартиры с кухнями по двадцать квадратов, в этом телевизионщики врут нещадно. Но поребрик ради фильма никто не ремонтирует, и гаражи приходится часто снимать, чтобы было куда сунуть нос псу в роли Мухтара-2, и уличных сцен вообще много, те же троллейбусы-автобусы широко представлены, зассанные парадняки, грязные скверы, и одеты следаки как правило с вещевого рынка: вот эта азбука окружающего пространства – узнаваема до приступов мазохизма. Да, мы так плохо живем, быт наш кургуз и тротуары наши поганы, задницы наших творцов покрыты целлюлитом: вот совсем недавно наткнулся на милицейский сериал,  где была высмеяна сумасшедшая правозащитница, а убийцей оказался безобидный по началу гомосексуалист (и кому-то ведь хочется, задрав штаны, бежать впереди комсомола). Но есть в этом какой-то момент справедливости, исторической правды… и на душе как-то покойно.

Кофейный напиток

Таков бытовой фон и в романе «1986»: немудреная отечественная убогость. К грязному стеклу липнут дохлые мухи, от рам отклеилась бумага, лезет оттуда клочковата, на подоконнике набитая бычками банка «Кофейного напитка», за кирпичным забором ремзавода что-то ревет и визжит, кусок лесополосы между заводом и железной дорогой засыпан прошлогодними листьями, осколками бутылок, мусором, валяется картофельная кожура, бело-красно-синие пакеты из под-молока, сверху из цемента забора торчат осколки стекла, у соседнего гаража болтается на куске проволоки, привязанной к двумя деревьям, повешенный кот.

И лозунги по-над всем этим, что-то про решения какого-то съезда в какую-то жизнь.

Это наша родина, дружок. Выше перечисленные декорации могут оформить спектакль о моем собственном детстве в Новосибирске. Сейчас я живу на окраине Перми, и каждый день бреду мимо клочковаты, картофельной кожуры, разбитых само собой бутылок. За лесом пылит завод силикатных изделий, автомобилисты на заправке дружно чихают. В железнодорожной служебной столовке – невкусный компот за 8, 50, и я его пьют, чтобы быть рядом со своим народом.

 Банка от «Кофейного напитка», наполненная бычками – она примерно из моей жизни.

Лиловый пес

Пишет Козлов, как уже было сказано, предельно просто. Минимум спецэффектов. Легкие проблески белорусского акцента («Вася усе знаеть. Он мужыка забиу»). Немудреный репортаж, честная инвентаризация среды обитания. Несколько раз неожиданно употреблено слово «наглядно» («Ты ее запомнил наглядно?»). Хорошо интонированные диалоги.

«Таня была одета в синие спортивные штаны с белой полосой и красный свитер». И так про любого самого эпизодического персонажика – какого цвета штаны да какого сапоги. Вот зачем это? Выразительности в этом цветоделении ноль, зато есть, что ли, запах натурализма. Типа «автор точен в деталях». Граф Толстой вот, согласно выкладкам В. Шкловского, когда хотел окрасить какой-нибудь предмет из романа, ничтоже сумняшеся употреблял лиловый. В целом не знаю, но в «Войне и мире» сам считал: лиловая собачка там встречается трижды. Стоп, или она была фиолетовой? В зазоре между фиолетовой и лиловой уже заводится метафизика, а в мире Козлова метафизики нет, цвет там крепко приколочен к своим штанам.

Вот про любовь: любил герой Юра одну девушку, из самого Минска, а тут встретил другую в своем условном Могилеве. Однажды на улице столкнулись, во второй раз, никакой «психологии», а все ясно. Я тут набрел в сусеке на старый свой файл, какой-то набросок романа. О том как раз, как у персонажа была девушка тоже на расстоянии, а потом появилась другая, тоже в другом городе, но поближе. И как персонаж, имеющий на то досуг, пристально вслушивается в свой внутренний монолог; наблюдает, как монолог меняет русло, приноравливается к новому адресату, как меняется оркестровка, как монолог впускает в себя новую информацию… Вот той-то ты все уже рассказал о том-то - и про себя, и потом вслух, а потом снова про себя вспоминал подробности рассказа, все ли вышло ловко – а теперь есть другая, ей ты многого еще не успел рассказать ни вслух, ни внутренней речью… тут еще занятно, что какие-то вещи, которые ты говоришь ей наедине с собой, вслух-то никогда и не прозвучат. И пошла писать губерния: прустообразные фразы, деликатные оттенки смысла. А тут – у Козлова – слышишь, как на втором свидании она начинает рассказывать какие-то эпизоды из детства, и весенние чувства героев как на ладони, без углубления в сомнительные потоки сознания и речи. Минимализм.

Анекдот, подслушанный из-за угла. Что-нибудь снова технически немудреное, но содержательное. Один, например, безымянный что удумал: задрочит, а потом батарейку плоскую и проводки. Подсоединяет к тому, что на три буквы. И что? «Попробуй сам – тогда узнаешь». Говорит, что лучше в пятьсот раз, чем если просто задрочить.

Футбол отец смотрит: в первом тайме момент у Блохина, во втором Беланов забивает пенальти, «Динамо», то есть, Киев играет, а день точно указан – 16 апреля. Все правильно, проверяем в сети, был такой матч, с «Дуклой», одна вторая Кубка Кубков, сыграли 1:1, по сумме двух встреч вышли в финал, который тоже, это я уже сам помню, выиграли у мадридского «Атлетико» 3:0, я смотрел в какой-то случайной коммуналке, где ни до, ни после не бывал, и смотрел не помню с кем – может быть, с кем-то из тех, кому слал некогда внутричерепные телефонограммы.

Не знаю, насколько уместна в столь лирическом контексте критика, но коли уж выписал в конспект, то не удержусь. Дважды подводят Козлова диалоги. Сначала на стр. 9 старший прокурорский чин разговаривает с подчиненными языком ведомственной многотиражки – «Про Гребенево разговор особый – там цыгане живут, а среди них, ясное дело, всякого элемента хватает...»  Многотиражка резко диссонирует с обычными репликами прокурорских, очень естественными, с непременной парой матерков.

И на стр 39. происходит – см. цитату – странное. Музыканты рассказывают друг другу, что некогда пластинки битлов в СССР выходили под брендом «Вокально-инструментальный ансамбль (Англия)», но потом вышел «Вечер трудного дня» - в человеческом виде. Рассказывать им это друг другу совершенно не нужно, ибо все присутствующие отлично о рассказываемом осведомлены.

И в сюжете есть один сбой – вроде бы как следует опросили всех свидетелей, прокатали следствие по нащупанным дорожкам, а в середине книги вдруг новые свидетели обнаруживаются в том же частном секторе; где ж они раньше были, спрашивается. Это, кстати, родовой грех милицейских сериалов: любят там в разгар действия обнаружить, что, оказывается, была еще одна камера видеонаблюдения, на которую в начале следствия никто почему-то внимания не обратил.

Крестик на веревочке

Трудно не обратить внимания на сцену «концерт БГ в Могилеве». За три рубля главному герою, следаку прокуратуры, «и довелось, и посчастливилось» (есть передачка с таким названием на «Радио Орфей») посетить квартирник человека лет тридцати, в заправленных в сапоги темно-синих джинсах, расстегнутой черной рубашке, под которой виднелась тельняшка и болтающийся на веревочке крестик. Он говорит слово «типа» (возможно, это анахронизм), пьет портвейн и поет «Я видел чудеса обеих столиц». После концерта разбивает гитару – к большому неудовольствию ее хозяина.

Сцена эта приглашает к  прогулке с Мнемозиной: я, например, молодого Гребенщикова не видел, зато был в 1982-м, наверное, году на концерте Цоя и Майка в общаге Свердловского архитектурного института и образ корейца, вопящего «Я сажаю алюминевые огурцы», навсегда, похоже, зафиксировался в слоях сетчатки, чтобы время от времени всплывать в бульоне сознания беззаконной расхристанной луковицей.

Астра, космос

Слово «ностальгия», вообще-то, означает тоску по оставленному пространству, по родному, скажем, дому, но это основное свое значение оно давным-давно переросло и чаще сводится к тоске по прошлому.

В этом смысле «1986» весьма ностальгическое сочинение. Время тоже пространственно. Козлов погружает читателя в комнаты-мгновения: неглубоко, кажется, коротким толчком. Из воды летят брызги – как пробужденные ассоциации. То есть, конечно, наоборот.

Курят в книжке «Космос» да «Астру»: ну что, много ли сока в замогильных небесных брендах, ан вот всплывает во мне, между душою и мозгом, картинка. Виснут на гвозде длинные, кругами замотанные, бумажные макаронины. Это я за пару лет до действия «1986» снимаю в Свердловске комнату у татар, работающих на табачной фабрике. «Астру» они приносят с работы еще непочиканной на сигареты. Развешивают по стенам длинные табачные колбасятины. Хочешь курить – подходишь и отрезаешь нужный размер.

Пьют в книжке (не все, конечно) одеколон, денатурат и стеклоочиститель. На дворе горбачевская антиалкогольная компания. Тут, ясный пень, можно пригоршнями черпать из мешка воспоминаний. Они цепляются друг за друга, рушатся обратно в мешок. Какие-то вспоминаются задние двери закрытых кафе, официанты, сующие пузырь тебе за пазуху в кулисах ресторана, таксисты, за которыми водилось иногда всучить пузырь с водой вместо водки… Память перецикливает, вот уже в голове сцена из мемуаров Коржакова – как Ельцин давал кремлевскому солдату сто баксов с просьбой принести бутылку водки, а Коржаков деньги отбирал и вручал солдату бутылку, в которой сорокоградусаня злодейка была разбавлена наполовину… Перещелкунть слайд: опять в кадре антиалкогольная эпоха, двух братьев Мухиных отправляем за бухлом к носильщикам на вокзал, совсем близко, дорогу перейти, и вот на этой-то дороге оба брата ухитряются попасть под один и тот же «Запорожец» - ограничилось переломами ног.

Или любимая цитата из ностальгического поэта Мирослава Немирова идет на свисток: он описывает отличия одеколона от абсента. «Чтобы не опалить бедное свое горло - ибо он очень крепкий напиток, одеколон, от 70-ти градусов и выше - его нужно развести водой из под крана. Тут-то он и станет тотчас мутно-белым. Хотя и, в отличие от абсента, белизна эта не молочно-чистая, а с желтизной. Еще одно отличие одеколона от абсента - при разведении водой одеколона на поверхности его появятся жирные бляшки эфирных масел, величиной с копеечную монету, и цвета такого же, грязно-желтого. Перед тем, как пить, их нужно осторожно снять ложечкой. А вот абсент можно пить сразу, без всяких этих предосторожностей».

Цитату эту я выудил из сети не по ходу сочинения статьи, а роман читая: много в книжке узелков, испускающих лирические лучи, неверный полет которых хочется проследить, не отходя от кассы.

Вот сцены в общаге, на полу бычки, скрученные носки, обрывки газет, в углу батарея пустых бутылок, на стенах пожелтевшее черт знает что, а секс происходит - бывает, что и при всех, ибо где ты найдешь в общаге укромный уголок: эти сцены я стыдливо пропускаю, зажмуриваясь во внутреннем зрении, если такое вообще возможно.

Вот заходит речь о портретах лидеров КПСС – Горбачев там, Слюньков, и я проваливаюсь глубже, совсем глубже, в год, возможно семидесятый: я маленький, горло в ангине, входят в квартиру чужие дядьки с огромным портретом совсем уж чужого дядьки, прутся через мою комнату на балкон и привязывают там полотнище с рожей какого-то члена Политбюро. И ни в каком архиве, разумеется, не осталось схемы развески членов по балконам, и нет ни малейшей возможности уточнить, какой же именно деятель взирал строго на демонстрацию из моего дома. В воспоминании вместо портрета – большой серый прямоугольник. Из него дует вечностью.

Районный прокурор собирает штуки на космическую тему – светильник в форме взлетающей вертикально ракеты, журнальную страницу с фотографиями всех космонавтов СССР и соц-стран. Веревочная лестница ассоциаций вновь разматывается, здесь лучше придержать язык, слишком много анекдотов связано с этой странной профессией – болтаться годами в консервной банке размером с ванную комнату. Когда-то сохраняли журнальные страницы, а нынче в заголовке новости «Космонавты опять похреначились на МКС» фамилий космонавтов нет, и из списка главных она исчезает через полчаса.

Да, и Чернобыль. Я хорошо помню 1 мая, случившееся через четыре дня после взрыва. В Свердловске в те дни выпала годовая порция снега. Сугробы высились до вторых этажей – ни до, ни после я  столько снега не видывал.

Вопрос, конечно, в попадании на волну: не каждая книжка о восьмидесятых приходит с таким хороводом воспоминаний, а только та, что нравится. Роман Козлова впечатляет лаконизмом почти каллиграфическим, полным отсутствием красивостей и спецэффектов и тем, что выдержан на одной уверенной ноте.

СССР - бочка эстетик и образов. Коллективная и художественная память постоянно сваливаются в эту бочку, кто-то из творцов падает на дно мертвым птенцом, кто-то из граждан скользит по поверхности воды, как насекомое на воздушной подушке. Имеет, понятно, значение тот факт, что в СССР мы были молодыми. И тот факт, что образов тогда было мало, гораздо меньше, чем сейчас, поэтому каждому приходилось работать на полную катушку.

Не все убийства в «1986» будут раскрыты, даже фиктивно. Что-то из приоткрытого читателю тайного никогда не станет явным для судебных заседателей. Время проходит, как цепь товарных вагонов, и какая уж разница, что они там везли. «В Хатыни мне как-то… - переживает героиня Оля, - ну все равно, что ли было…  Знаю, что деревню сожгли, столько людей погибло, а я не чувствую, что мне их жалко…»

Прошлое кануло, а запаха будущего в романе нет. Словно не предусмотрены мы с вами, люди двадцать первого века. Словно все, происходившее там, раз и навсегда закончилось. Это неправда, но ощущение занятное… присоединяйтесь.

ЦИТАТА

До сих пор помню, почему запрещено. «Пинк Флойд», альбом восемьдесят третьего года, «Файнл кат» - «извращения внешней политики СССР», «Назарет» - «насилие и религиозный мистицизм», «Блэк сабат» - «насилие и мракобесие». Странно, что «Битлз» не включили, могли бы и у них что-нибудь найти, пропаганду секса, например…

Рассуждения незадолго до того, как разрешили все

ДОСЬЕ

Владимир Козлов (1972, Могилев). Называет себя «белорусским русскоязычным писателем». Учился в Могилевском машиностроительном институте, откуда ушел после третьего курса. Несколько лет жил в Минске, закончил Минский Лингвистический Университет по специальности «Английский язык», затем школу журналистики при Университете штата Индиана в БлумингтонеСША. Работал переводчиком, журналистом, редактором. Пишет прозу с 1998 года. С 2000 года живет в Москве. Автор прозаических книг «Гопники», «Школа», «Варшава», «Плацкарт», «Попс», «СССР: Дневник пацана с окраины», «Домой» и нон-фикшн «Эмо», «Фанаты: прошлое и настоящее российского околофутбола» и «Реальная культура: от альтернативы до эмо».



Profile

Рюмочка
prochtenie_lj
prochtenie_lj

Latest Month

July 2013
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow